Непридуманные история "Зачем я страдаю". Иером. Евтихий (Очкивский).

 Я лежал на кровати в своей монастырской келье и одними губами шептал:

– Слава Богу за все! Слава Богу за все! Слава Богу за все!

Только что вернулся с кухонного послушания. Меня благословили петь и читать на клиросе, но старшая монахиня не дает: заваливает работой, придирается, язвит. Мало того, что в мужском монастыре ответственная за послушание – женщина, так еще и несправедливо строгая, даже жестокая. А тут вдобавок старая болезнь обострилась – болит поджелудочная. Она всегда воспаляется, когда нервничаю. Но сильнее всего ноет душа. Сил нет. Уныние, доходящее до отчаяния…

В такие моменты, кроме молитвы, мне помогало чтение писаний святых отцов, особенно святителей Игнатия (Брянчанинова) и Феофана Затворника. У них много статей о скорбях, о несении своего креста. Такое чтение утешает: понимаешь, что Бог так воспитывает Своих возлюбленных непослушных детей, очищает от грехов, готовит к вечной жизни среди ангелов и святых. Святитель Игнатий прямо пишет: «Терпящий скорби, но не исправляющийся ими, есть прелюбодей, а приемлющий скорби, как посланное от Бога врачевство для уврачевания больного сердца своего, приемлет их с благодарением и ими исцеляется».

И все же остается вопрос: а нельзя ли всего этого достигнуть без такой боли, без скорбей? Каким-нибудь другим, безболезненным способом? Почему так надо, чтобы «Бог терпел и нам велел»?

Как-то приехал ко мне в обитель мой друг Александр. Он тогда уже был женат, у него рос сын и ему уже было за сорок. После работ на монастырском огороде мы отдыхали в тени церкви на скамейке недалеко от нее. Я стал рассуждать о скорбях и заметил:

– Вот святитель Игнатий пишет: не надо удивляться, что в миру не было у нас таких скорбей, как в монастыре. Потому что мы пришли работать Богу, и враг с особенной ожесточенностью нападает на воинов Христовых. Скорби – признак богоугодности.

На что мой друг возразил:

– Скорби приводят к Богу не только монахов.

И поделился своей историей.

– Ты помнишь, – начал Александр, – когда у нас родился Витька? Это было счастье. Но роды оказались тяжелыми, Мария долго не могла оправиться, а сын родился слабеньким, постоянно болел. О близости не могло быть и речи почти год. Понимал: жена вымотана, ребенок требует внимания. Но куда деваться мне? Ведь я же живой человек.

Он замолчал, глядя куда-то в сторону леса, потом продолжил:

– Чтобы не изменять жене физически, я нашел, как мне казалось, безобидный выход: порносайты. Сначала редко, потом чаще. Я успокаивал себя: ведь никого же не трогаю, сижу дома и люблю Марию. Это просто разрядка. Я не понимал, что это та же измена. Не видел, как привычка въедается в душу.

Когда сын подрос и семейная жизнь вошла в нормальное русло, я с ужасом обнаружил, что не могу без этой гадости. Мне нужно было это возбуждение. Я стал ненавидеть себя. Приходил к отцу Владимиру на исповедь, каялся, а он смотрел своими пронзительными глазами и тихо говорил:

– Блудник грешит против собственного тела, а смотрящий на похоть распинает Христа в своем сердце заново. Ты не просто изменяешь жене, Саша. Ты делаешь ее образ в своем уме грязным. Это также страшно, как связь на стороне.

Я ставил блокировки на телефон, постился, молился. А ночью, в бессонницу, руки сами тянулись к браузеру. Падения следовали одно за другим.

И однажды случилось это…

Мария проснулась ночью, меня не было рядом. Она вышла в гостиную и увидела смартфон в моих руках. На экране мелькали тела. Она не закричала, но сказала шепотом, ледяным, как вода в крещенской проруби:

– Я думала, ты устал на работе. А ты… Ты смотришь на это, когда я сплю в соседней комнате? Ты болен!

Я начал оправдываться, потом разозлился, брякнул:

– Да что ты понимаешь!

И тут я увидел ее глаза. Она не кричала, не била посуду, а просто сказала:

– Ты изменял мне. Не телом – душой! Я не хочу, чтобы Витя рос рядом с таким отцом.

Она собрала вещи, забрала сына и уехала к матери.

Я остался один. Сначала злился: «Она преувеличивает!». Потом пришла пустота, за ней – апатия и почти запой. Работа посыпалась: я сорвал сроки по крупному проекту, потерял заказчика. Понял, что без семьи я – ничто. И тогда впервые по-настоящему испугался. Пытался мириться: носил цветы, писал письма, обещал. Мария отвечала холодно:

– Я не верю тебе.

И вот тогда наступила та самая ночь. Самая страшная в моей жизни. Я сидел в пустой квартире, пил, кажется, потом упал на колени посреди комнаты и закричал:

– Господи! Зачем я страдаю?! Я же никого не убил! Я же хотел как лучше!

В ответ – тишина. Такая плотная, что звенело в ушах. И вдруг мысль, страшная и ясная: «Ты думал о себе, а не о жене. Ты хотел не потерять удовольствие, а не уберечь любовь».

Я вспомнил слова апостола Павла: «Все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною». И понял: мною завладела страсть. Она пустила корни глубоко – в самую душу. И вырвать ее можно только с кровью.

Я не давал Богу эмоциональных обещаний. Я просто сказал: «Если нужно, Господи, пусть мне будет стыдно. Пусть будет тяжело. Только спаси. Я сам не могу».

И я начал бороться: ставил жесткие блокировки на все устройства, убирал смартфон на ночь в ящик и ключ прятал у соседа, открыто писал духовнику о каждом срыве, просил молитв. А главное – я согласился на боль. Перестал убегать от нее.

Прошли месяцы. Я регулярно исповедовался, постился. Стал помогать в больнице, где лежал мой сын. Просто приходил и делал там мелкую работу: полы мыл, коляски возил. Один раз встретил Марию в коридоре. Мы поговорили. Впервые без оправданий. Я сказал ей:

– Я изменял не тебе. Я изменял любви. И я лечусь. Не знаю, получится ли, но я лечусь.

Она посмотрела на меня долго, потом тихо произнесла:

– Я вижу.

Постепенно, не сразу, она стала возвращаться. Сначала просто разрешила видеться с сыном. Потом мы пили чай на кухне у ее матери. Затем она приехала домой. Это была не вспышка страсти, а осторожная надежда.

Отец Владимир сказал мне тогда: «Теперь ты начал понимать, зачем страдание. Оно вырывает сам корень, а не срезает только листья».

Александр замолчал. Вечерний звон плыл над монастырем, ласковый и грустный.

– Ты спрашиваешь, зачем страдаешь? – повернулся он ко мне. – Я тоже спрашивал. А потом понял: страдание – это когда Господь берет скальпель. Не для наказания, а чтобы спасти. Если бы не та боль, я бы так и остался в своей красивой квартире с прекрасной женой и благополучной жизнью – но с гнильцой внутри. А теперь… Теперь я знаю, что немощен, и знаю, Кто меня держит на плаву.

Он уехал. А я остался сидеть на скамейке. Вспомнил строгую монахиню на кухне, свои болезни, обиды. И вдруг увидел их другими глазами. Ведь именно она, эта женщина, своим давлением не дает мне расслабиться и возомнить о себе. И болезнь также смиряет мою гордыню. Это Господь режет мою душу, чтобы вырезать раковую опухоль самости.

Вспомнил я и слова своего духовника: «Когда порежешь палец, то уже не до блудных мыслей, а весь сосредотачиваешься на боли и о другом думать не можешь». Так и скорби: они отрезвляют. Они возвращают нас в реальность, где мы – не великие подвижники, а просто больные люди, которым нужен Врач.

Еще вспомнил, как читал в книгах по психологии, что в мозгу существуют центры возбуждения. Вот эти центры и соответствуют нашим страстям. Чтобы снять возбуждение, надо создать новый центр, более мощный. Именно скорбь создает такой центр, который помогает «успокоить» страсть. Создателю эта «механика» известна лучше, чем нам…

Получается, не хочешь страдать – не надо грешить и особенно привыкать к греху.

Я поднялся, перекрестился на золотой купол в лучах заката и пошел в келью. Открыл томик святителя Феофана Затворника, и глаза упали на знакомые строки:

«Скорби – Божий дар; они, являя душе ее нечистоту и страстность, невольно заставляют ее искать врачевства в Боге и тем невидимо приближают к Нему. Где нет скорбей, там нет и спасения, ибо там нет смирения».

Я закрыл книгу и тихо сказал в сгущающуюся темноту:

– Господи… если надо – режь. Только не оставляй.